Друзья — ошибка в системе координат. Хьюго не уверен, что у него есть друзья. Конечно, у него есть Зои, но это совсем другое. И вообще — исключения только подтверждают правило. Никаких друзей у него нет и быть не может. Стюарт тому отличное подтверждение. Хьюго радостно выбирает тех, кто нравится ему, а потом с тем же радостным выражением лица спотыкется… вот об этом.
Этот взгляд, это выражение лица, эта отстранённость и замкнутость. Ну и конечно — я тебе позвоню. Первые пару дней он ещё, конечно, надеется и ждёт, а потом думает — иди ты нахуй.
Стюарт весь состоит из чего-то отвратительного и лицемерного. Ужасно красивый, потративший столько мяса божьего на своё существование и сорвавший куш в виде высокого роста и правильных анатомических пропорций, он собран, как старое лего, из чего-то липкого, деталей, которые завалялись за диваном и были найдены спустя пару лет. Хьюго тратит ещё пару дней на редкую рефлексию, позволяя себе нырнуть с головой в хреновое настроение. Он вспоминает, как Стюарт шарахался от него в толпе людей, испугавшись близкого контакта. И как смотрел потом. Будто Хьюго просто так всадил тому цыгану вилы в шею. Будто не боялся, что им обоим сейчас прострелят тушки дробью из обреза. Будто не пытался защититься — и защитить.
К концу недели настроение само собой выправляется, а воспоминания становятся мутными и никому ненужными. Хьюго отвлекается привычными способами — до соплей надираясь у кого-то на вписке, закусывая яркой таблеткой в форме башки Кермита.
Уже не важно, правда ли он кого-то спасал и закрывал собой, не важно, ждал ли он, пока этот кто-то покопается в мокрой земле, хотя им надо бежать. Не важно. Совсем не важно.
Точку в рефлексии Хьюго ставит, отогнав тачку к полицейскому участку и заглянув к ним на огонёк. На штраф уходит почти месячная квота, а на явку с повинной — улыбка знакомой офицерши и приглашение выпить после работы. Никто не любит цыган — думая Хьюго, выходя из участка с чистой душой. А цыганы терпеть не могут полицаев. Никто и никогда ни о чём не узнает, потому что труп зароют в землю, а тачку вернут законным владельцам. Если, конечно, полиции есть дело до цыган. Если, конечно, кто-то хватился машины. Если, конечно… если.
Он не вспоминает больше. Ни чужой отвратительности, ни желания схватиться за телефон при любом звонке с незнакомого номера, ни смутной необходимости поискать высокую фигуру в толпе. Перестаёт оглядываться, шаря взглядом по людскому потоку, отвлекается и забывает, возвращаясь к привычному ритму. Молодая офицерша оказывается дамой без комплексов и тащит к себе домой после пары часов в баре — Хьюго не против.
Хьюго против, когда ещё через пару дней ловит за хвост скользкое и неприятное ощущение чего-то, отвечая на звонок с незнакомого. Хриплый каркающий голос в динамике узнаётся не сразу. Повисает неприятная пауза, наполненная неприглушённым городским шумом по ту сторону и невнятными ругательствами. Хьюго, наконец, прозревает.
— А, — говорит он многозначительно и замолкает ещё на несколько секунд. Понимание ситуации задерживается, но всё же появляется. Хьюго улыбается, как последняя паскуда, следя за долгим красным на светофоре и барабаня пальцами по рулю. — И кто мог накатать на нас заяву? — интересуется весело, делая тише густые басы арабского транса, чтобы не пропустить ни единого лишнего вздоха. — Ну так. Если подумать. Ну если только за тачку, да и то — сомневаюсь, что они нас запомнили.
Паскудное чувство и желание поиздеваться расползаются мелкими вездесущими насекомыми. Хьюго трогается с места, но уже сомневается, что доедет до колледжа. Сбоку кто-то сигналит и приходится отвлечься, прижимая трубку ухом к плечу и демонстрируя пышной даме в смарте своё отношение свободной рукой.
— Можем увидеться, — бросает наугад, словно в полной темноте пытается рыбачить, не уверенный, попадёт наживка в воду или останется на песчаном берегу. — Я совершенно случайно совершенно свободен.
